Воскресенье, 23.07.2017, 19:41
Приветствую Вас Гость | RSS

Сайт Д.И. Ермоловича



Если вы регистрировались
Login:
Пароль:
ПОИСК ПО САЙТУ
РАЗДЕЛЫ САЙТА
Если вы регистрировались
Login:
Пароль:
Что можно сделать из конфетки

Опубликовано в журнале «Мосты» №2/6 (2005),
    а также в сборнике «Словесная механика» (М., 2013, с. 268–281)

© Д.И. Ермолович, 2005 г.

Переводчик в эпицентре мировой катастрофы [*]

Среди многочисленных воспоминаний о ключевых событиях Второй мировой войны не последнее место принадлежит мемуарам Пауля Шмидта, переводчика германского министерства иностранных дел, бывшего с 1935 года личным переводчиком Гитлера. Свои воспоминания Шмидт опубликовал еще в 1949 году, через два года они были опубликованы по-английски в Лондоне, а еще через пятьдесят лет вышли и в русском переводе, сделанном почему-то не с немецкого оригинала, а с английского издания. [1]

Свою книгу Пауль Шмидт построил в меньшей степени как личные мемуары, а в большей степени как анализ политики предвоенной и военной Германии и других стран Европы. Конечно, уникальные свидетельства Шмидта, с близкого расстояния наблюдавшего как немецких лидеров, так и другие важнейшие фигуры мировой политики и дипломатии, бесценны для историков двадцатого века. В том числе с помощью этих свидетельств исследователи пытаются понять, могла ли история пойти по иному пути, существовала ли возможность избежать самой разрушительной войны ХХ столетия и, если существовала, то кем, когда и почему она была упущена.

Но оставим освещение этих вопросов политологам и военным историкам. Для читателей нашего журнала, я думаю, представляют особый интерес те детали в воспоминаниях Шмидта, которые непосредственно относятся к его переводческой работе и позиции. Надо, правда, сказать, что этим деталям Шмидт уделяет не очень много места, и они разбросаны по книге мелкими крупицами. Поэтому здесь я попытаюсь свести вместе его чисто профессиональные воспоминания – это поможет нам лучше представить себе, как работал высокопоставленный дипломатический переводчик в ту мрачную и теперь уже далекую эпоху, составить психологический портрет этого человека, понять, какую линию профессионального и человеческого поведения он выбрал для себя, находясь, по сути дела, в очаге страшнейшей мировой катастрофы.

Первое задание у Гитлера

Пауль Шмидт очень скупо рассказывает о раннем периоде своей жизни и карьеры. Из его книги мы узнаём лишь, что за плечами у него была Первая мировая война, на которой он воевал артиллеристом. Как профессиональный переводчик он с 1923 года работал в МИДе Германии и Лиге Наций в Женеве и переводил для целого ряда германских канцлеров и министров иностранных дел. Впервые переводить для Гитлера Шмидту пришлось 25 марта 1935 года, когда на переговоры в Берлин прибыли британский министр иностранных дел Энтони Иден и секретарь министерства иностранных дел Джон Саймон. Присутствовали также Нейрат, министр иностранных дел Германии, и Риббентроп, бывший в то время специальным уполномоченным по вопросам разоружения. Шмидт пишет:

Я удивился, когда получил приказ присутствовать. <...> Гитлер недолюбливал министерство иностранных дел Германии и всех связанных с ним. В предыдущих беседах между ним и иностранцами переводом занимались Риббентроп, Бальдур фон Ширах или кто-то еще из национал-социалистов. Наши официальные лица в министерстве иностранных дел пришли в ужас, когда услышали, что Гитлер не позволил присутствовать даже государственному секретарю фон Бюлову на этих чрезвычайно важных переговорах с Саймоном и Иденом. Пытаясь обеспечить присутствие хотя бы одного представителя министерства иностранных дел, кроме Нейрата, они решили выдвинуть меня как переводчика. Когда Гитлеру сказали, что я долгое время хорошо справлялся с работой в Женеве, он заметил: «Если он был в Женеве, значит, ничего хорошего из себя не представляет — но что касается меня, мы можем взять его на испытательный срок».

Гитлер, по словам Шмидта, довольно приветливо принял его в своем кабинете. Начались переговоры с Иденом и Саймоном. С чисто языковой точки зрения переводить выступления Гитлера оказалось несложно:

Его фразеология была самой обычной. Он выражался четко и прямолинейно, был явно очень уверен в своих аргументах, его легко можно было понять и нетрудно переводить на английский язык. Казалось, все, что он хотел сказать, очень ясно складывалось в его мозгу. На столе перед ним лежал чистый блокнот для записей, который остался неиспользованным на протяжении всех переговоров. Он не делал там записей. Я пристально наблюдал за ним, когда время от времени он делал паузу, задумываясь о том, что сказать дальше, поэтому у меня была возможность поднять глаза от моего блокнота. <…> Единственной необычной особенностью в нем была продолжительность его речи. Во время всего утреннего заседания говорил практически он один, Саймон и Иден лишь время от времени вставляли замечание или задавали вопрос. Иногда Гитлер, казалось, замечал, что их интерес ослабевал, они, конечно, не понимали многого из того, о чем он говорил. Тогда он, обычно с интервалами в пятнадцать-двадцать минут, давал мне знак переводить.

Перевод длинными отрезками

Из сказанного выше можно заключить, что задача Шмидта была все-таки не из простых. Он переводил выступления огромными отрезками продолжительностью до 20 минут. Пока говорил оратор, переводчик запоминал и записывал то, что слышит, и затем должен был точно воспроизвести сказанное. Для такого режима работы у него, впрочем, была необходимая тренировка: ведь в те времена в международных организациях (а Шмидт ранее много работал в Женеве) выступления также переводились либо после произнесения их полностью, либо очень крупными частями. Согласно правилам последовательного перевода, выработанным переводчиками Лиги Наций, переводчик не имел права перебивать оратора. Г.В. Чернов в своей книге «Теория и практика синхронного перевода» (М., 1978) упоминает, со ссылкой на Эдмона Кари, пример перевода речи Андрэ Франсуа Понсе, которая продолжалась два с половиной часа и затем столько же переводилась. В наши дни тоже встречаются мастера последовательного перевода, способные точно и подробно перевести длинную речь, но в целом ситуация изменилась, и прежнее правило «не перебивай» уже не действует. Во-первых, на переговорах с последовательным переводом сами ораторы говорят намного более короткими периодами. А во-вторых, переводчики в наше время уже не стесняются перебивать говорящего, если он забывается и говорит слишком долго. Навык качественного последовательного перевода длинных периодов речи встречается сегодня гораздо реже. Хорошо это или плохо? Думаю, огорчаться по поводу такой ситуации не стоит. Все-таки главное предназначение переводчика – переводить точно и грамотно, а не демонстрировать чудеса мнемотехники или скорописи. По-видимому, и теперешние ораторы в среднем усвоили определенную культуру выступлений под перевод. Большинство из них понимает, что аудитории интереснее слушать выступление короткими отрезками, чем зевать в течение четверти часа или более, покуда докладчик не соизволит сделать паузу для перевода. При коротких периодах лучше воспринимается и точнее накладывается на перевод эмоциональный настрой оратора, его мимика и жесты. Сказав это, я все же не могу не отдать должное мастерству Пауля Шмидта: он терпеливо ждал знака от выступающего, а затем выдавал полный и высококачественный перевод сказанного. Оценили его работу и участники переговоров. По окончании первой встречи Гитлер обернулся к переводчику и, пожимая ему руку, сказал:

«Вы великолепно справились со своей работой. Я не имел понятия, что можно так переводить. До сих пор мне всегда приходилось останавливаться после каждого предложения, чтобы его перевели».

Иден, знакомый со Шмидтом по многим трудным совещаниям в Женеве, тоже сделал ему комплимент: «Вы сегодня были в хорошей форме».

Обстановка под контролем


Пауль Шмидт (второй справа)
с Чемберленом, Муссолини и Гитлером
на Мюнхенской конференции
29 сентября 1938 г.


Хотя Шмидт терпеливо дожидался паузы в речи оратора, но, начав перевод, он не давал даже высокопоставленным персонам перебивать себя.

Мне удавалось восстанавливать порядок, указывая Гитлеру или какому-нибудь другому оратору, в запальчивости прерывавшему меня, что я еще не закончил перевод.

Во время Мюнхенской конференции 1938 года (той самой, что санкционировала раздел Чехословакии) Шмидт работал на четырех языках – немецком, английском, французском и итальянском. Участники конференции часто вступали в споры и пытались что-то сказать, не дожидаясь окончания перевода.

Во время этих споров между Гитлером, Чемберленом и Даладье меня часто прерывал тот, к кому я обращался, переводя сделанное для него заявление на одном из трех языков конференции – немецком, английском и французском. «Я должен немедленно сказать об этом», – перебивал меня один из них, но каждый раз я просил разрешения закончить перевод, так что остальные участники не упускались из виду.

Шмидту, обладавшему большим опытом проведения конференций, было хорошо известно, что получается невероятная путаница, если из-за прерванного перевода кто-то из участников больше не может следить за спором. И переводчик брал в свои руки бразды правления совещанием, добиваясь того, чтобы речи и ответные реплики переводились полностью и в должном порядке.

Друзья, наблюдавшие за заседанием Большой четверки [Гитлера, Муссолини, Чемберлена и французского премьера Даладье – Д.Е.] через стеклянные двери, рассказывали мне, что когда я добивался того, чтобы мой перевод был услышан, то был похож на школьного учителя, пытающегося навести порядок в недисциплинированном классе. После этого мы стали называть конференции Большой четверки кодовым названием «класс», особенно во время кризиса 1939 года. Даже моя «клиентура», например Геринг, пользовалась этим названием.

Как есть, где сидеть

Несмотря на свою опытность в работе на переговорах, Шмидт не сразу приобрел полезные навыки в переводе официальных банкетов. Вот что он рассказывает о первом ужине, на котором ему пришлось работать в качестве переводчика Гитлера:

Я сидел рядом с Гитлером, но вынужден был все время говорить, тогда как самые лакомые блюда уносили нетронутыми, и в результате я встал из-за стола голодным. Тогда я еще не овладел приемами, позволяющими одновременно есть и работать: когда мой клиент прекращал есть, чтобы дать мне свой текст, я должен был бы есть, а затем переводить, пока он ест. Такая процедура была признана chefs de protocole, начальниками протокола, изобретательным решением для переводчиков на банкетах.

Этот прием неплохо взять на вооружение и современным переводчикам – в тех случаях, конечно, когда их сажают за стол. Иногда (обычно за рубежом) приходится сталкиваться с ситуациями, когда еда для переводчиков не предусмотрена и их либо сажают на стульчики за спинами главных клиентов, либо вообще где-нибудь в уголке с микрофоном. В работе переводчика имеют значение многие малосущественные, на взгляд посторонних, детали. Например, занимаемое место. Шмидт отмечает в своей книге:

Если верно, что одежда определяет положение человека, то можно также сказать, что расположение стула определяет положение переводчика. В ходе переговоров по военно-морскому флоту [в здании британского Адмиралтейства – Д.Е.] я занимал доминирующее положение между двумя сторонами и благодаря выгодному пункту наблюдения ни разу не терял нить разговора даже в самых трудных технических вопросах, касавшихся типов судов, водоизмещения и так далее.

Нельзя не согласиться с Паулем Шмидтом. В данном случае он, возможно, и не выбирал свое место сам. Но часто бывает, что место переводчика заранее не определено и его выбор зависит от самого переводчика. Плох тот последовательный переводчик, кто, прибыв заранее к месту проведения переговоров, не подготовил себе места так, чтобы находиться в зоне оптимальной беспрепятственной досягаемости звука от основных его источников. Если кто-то из выступающих (особенно председательствующий и главные докладчики) расположится слишком далеко от переводчика, будет кем-то или чем-то загорожен, окажется спиной к переводчику или будет смотреть в сторону от него, то трудности перевода многократно возрастут. Даже незначительное ухудшение слышимости резко усиливает дискомфорт в работе, а тем самым создает для переводчика дополнительный стресс.

Переводчик-марафонец

Шмидт без возражений принимал на себя всю переводческую нагрузку, которую на него возлагали. Спешные переводы документов в самолете и гостиничном номере, переводческие марафоны во время многосторонних мероприятий – всё это рассматривалось им как неизбежный атрибут профессии. Так, во время Олимпийских игр 1936 года ему пришлось переводить сотни бесед для Гитлера, Геринга, Геббельса и других немецких лидеров, когда они встречались с иностранными гостями — королями, наследниками династий, политиками и прочими представителями почти всех стран мира. По словам Шмидта, запись этих бесед составила бы объемистую книгу. Нередко ему приходилось буквально разрываться на части между официальными мероприятиями, где высшие чиновники рейха нуждались в его услугах:

Адъютант Геринга сказал адъютанту Гитлера: «Геринг склоняется к тому, чтобы пригласить Олимпийский комитет в Старый музей, только если заручится услугами старшего переводчика министерства иностранных дел». «Шмидт нужен самому Гитлеру, поэтому он не может работать с Герингом», — последовал ответ. «Я дам Вам полицейскую машину, которая пройдет без задержек повсюду, — сказал Майснер , который всегда находил выход из положения. — Тогда вы вовремя вернетесь в канцелярию». В одиннадцать часов я произнес в микрофон заключительные слова приветствия Олимпийскому комитету в Старом музее. Как только я оказался вне поля зрения этого торжественного собрания, так перешел на несолидную рысь, устремившись к полицейской машине, и добрался до Канцелярии, как раз когда последняя из иностранных делегаций, приглашенных на прием к Гитлеру, входила в его кабинет. Майснер был прав, я успел как раз вовремя.

Помимо официальных речей и тостов, Шмидту приходилось переводить на приемах и банкетах и бесчисленные частные беседы, то есть, по сути дела, выполнять функции переводчика сопровождения – «линейки», как мы иногда это называем:

На следующий день я ехал с красочного вечернего приема в замке Шарлоттенбург на «Итальянскую ночь» на Павлиньем острове. Геббельс пригласил около ста человек, из которых более половины были иностранцы, на ужин на открытом воздухе. Над большим лугом в центре острова горели бесчисленные китайские фонарики. Ужин, танцы... и перевод. Речи после ужина, тосты и личные просьбы, вопросы: «О, герр Шмидт, помогите мне, я хотел бы поговорить с лордом Лондондерри», «Месье Шмидт, всего два слова с доктором Геббельсом», «Вы не знаете, где Геринг?» Один за другим. Я не охрип, так как не было недостатка в «подходящем лекарстве», чтобы смочить горло, но проспал два дня после того, как погасли олимпийские огни.

Можно просто поражаться работоспособности и выносливости Шмидта. Так, заключительный этап Мюнхенской конференции 1938 года длился почти тринадцать часов без перерыва, и переводить надо было в том числе за обедом и ужином. Шмидту постоянно приходилось переводить почти все, что говорилось, на три языка. Он произнес в несколько раз больше слов, чем вся Большая четверка вместе взятая. Тут нельзя не отметить, что умение работать долго без заметной потери в качестве – черта, отличающая действительно высококлассных переводчиков.

Уважаемая обслуга

Уважение высокопоставленных «клиентов» к Шмидту сказывалось не только в их похвалах, но даже в определенной заботе о нем. Так, в мае 1935 года Шмидт получил указание отправиться с Герингом в Польшу на похороны маршала Пилсудского.

В то время будущий рейхсмаршал не путешествовал специальным поездом, а довольствовался тем, что его вагон прицепляли к обычному поезду. Только я удобно устроился в моем купе, чтобы послушать новости по моему портативному приемнику, как на пороге неожиданно появился Геринг. Я чрезвычайно удивился, когда он сказал: «Я должен извиниться перед Вами за то, что Вас разместили в этом тесном купе, обычно я более гостеприимный хозяин, но мои люди проявили небрежность. Виновный за это поплатится». Я ответил, что не имею никаких жалоб относительно моего размещения и, разумеется, великолепно высплюсь. Но он со смешком указал, что меня поместили в кухонный отсек его вагона, искусно скрытый за задвигающейся панелью.

Еще одним косвенным свидетельством уважения к профессионализму и эрудированности Шмидта было то, что Геринг в приватной обстановке интересовался впечатлениями Шмидта о проведенных переговорах, задавал ему вопросы о политике и истории. Впрочем, Шмидту не всегда сопутствовали комфортные условия в работе. Он вспоминает, как сопровождал Геринга во время визита в Италию:

После обеда вместе с Герингом я впервые вошел в знаменитый дворец Венеция. Небольшой лифт, предназначенный лишь для двоих, забрал Геринга и итальянского начальника протокольного отдела, chef de protocole, на второй этаж, так что мне пришлось поспешно подняться по исторической лестнице, шагая через две ступеньки, чтобы, запыхавшись, встретить своего начальника у двери лифта. Это представление мне потом пришлось повторять часто.

Шмидта неоднократно вызывали на работу из отпуска, высылая за ним специальный самолет министерства иностранных дел. При этом Шмидт не забывает с иронией отметить, что для продолжения отпуска никакого самолета уже не предоставляли. Пожалуй, похожая ситуация знакома и нам: если переводчики приглашаются на работу в другом городе, заказчик обычно организует их доставку от дома в аэропорт. Но вот на обратном пути о доставке из аэропорта до дому предоставляют беспокоиться уже только самим переводчикам. Что ж, по крайней мере теперь мы знаем, что и педантичные немецкие «клиенты», и наши отечественные недалеко ушли друг от друга. Читая эти воспоминания, понимаешь, что Шмидт четко осознавал и полностью принимал двойственный характер профессии переводчика. Как ни крути, переводчик имеет статус обслуживающего лица и не должен удивляться, когда ему приходится прыгать через две ступеньки по лестнице, чтобы вовремя оказаться там, куда участники переговоров поднимаются на лифте, или когда по окончании работы никто не везет его домой. С другой стороны, готовность соответствовать своему статусу и добросовестность в работе сочетались в Шмидте с умением держать себя с большим достоинством – по крайней мере, такое впечатление сложилось у меня при чтении его книги. Несомненно, это достоинство опиралось на осознание своего профессионализма, опыта, эрудиции и мастерства, но нисколько не сопровождалось повышенным самомнением или зазнайством (ни тени таких качеств в книге не чувствуется). Думаю, что в том числе и это умение достойно держать себя помогло Шмидту заслужить не только уважение окружающих, но и сохранить определенную степень свободы в отношениях с лидерами. Он даже позволял себе давать им иногда профессиональные советы. Например, многих удивляло, что Риббентроп, хорошо владевший английским языком, никогда не ведет своих переговоров по-английски. Шмидт как-то поднял этот вопрос в разговоре с Риббентропом и даже посоветовал ему предварительно писать по-английски основные пункты своего выступления, если он желает говорить на переговорах по-английски.

«Я вполне мог бы сам вести переговоры на английском языке, – ответил он, – но я хочу полностью сосредоточиться на главном и не отвлекаться на английский синтаксис или фразы».

Данный эпизод говорит о том, что советы Шмидта воспринимались высокопоставленными персонами без раздражения.

Костюмы и мундиры

Независимость Шмидта проявлялась и в том, что он долгое время являлся на работу в штатской одежде, тогда как официальные чины нацистской Германии почти поголовно носили военную форму. Переводчик привлекал к себе особенное внимание фотографов и публики во время германо-итальянских встреч, где все должностные лица «Оси» были в мундирах, а он выделялся на общем фоне своей «плутократической» шляпой и макинтошем. Шмидт, по его словам, чувствовал себя вполне комфортно в штатском костюме и не придавал значения привычным шуткам вроде «Вы похожи на президента республики» или «Вы похожи на владельца поля боя, оценивающего нанесенный его земле ущерб». Однако в 1937 году Гитлер, увидев в прессе фотографии, сделанные в Мюнхене во время визита Муссолини, выразил недовольство внешним видом переводчика. Шмидту наконец сказали, что его костюм «невозможен» и что отныне он должен являться в форме, когда переводит для Гитлера в присутствии публики. Гитлер снабдил переводчика мундиром СС, а Геринг — униформой военно-воздушных сил.

Некоторое время спустя смущенный директор по личному составу министерства военно-воздушных сил спросил меня: «О чем только думал фельдмаршал, когда давал Вам униформу военно-воздушных сил? Официально это не разрешается».

Однако в дальнейшем Шмидт, по его словам, так и не надел формы, назначенной ему Гитлером. В 1938 году состоялся визит многочисленной (примерно из 500 человек) германской делегации в Италию, и специально к этому визиту для сотрудников министерства иностранных дел пошили темно-синюю униформу, фасон которой был одобрен самой фрау фон Риббентроп. В этой форме Шмидт и отправился в Италию. Он рассказывает:

Когда итальянцы видели меня, то кричали: «А вот идет Amiranti! [адмирал – Д.Е.]». <…> Кроме моего «адмиральского» обмундирования, я взял с собой полную форму военно-воздушных сил на случай, если придется работать только для одного Геринга. Начальник по протоколу заранее расписал нам, какой костюм следует надевать в определенный час дня. На протяжении всего путешествия от одного итальянского города до другого нам приходилось постоянно менять форму на гражданскую одежду, потом на смокинги, затем на другую униформу с саблей или кинжалом в зависимости от ситуации, так что наши купе походили на актерские гримуборные. Самым изнурительным было надевание и стаскивание тяжелых сапог для верховой езды. «Никогда не думал, что придется путешествовать по Италии в гардеробе», — заметил один из моих коллег. «Вы неправильно надели ремень», — сказал один из адъютантов Гитлера, на которого я наткнулся на платформе.

Во время того визита Шмидту пришлось переводить сравнительно мало: праздничная программа, состоявшая из непрерывной череды дворцовых приемов, официальных банкетов и других церемониальных мероприятий, практически не оставляла времени для серьезных переговоров. Отсутствие переводческой работы объяснялось тем, что Муссолини явно старался избежать любой серьезной политической дискуссии. Визит превратился в шоу, и Шмидт иронически замечает:

Главной трудностью для меня и всех остальных была постоянная смена униформы. К концу поездки любой из нас мог бы получить работу в каком-нибудь среднего уровня мюзик-холле в качестве артиста жанра быстрого переодевания. Очень изнурительной была также необходимость по десять-двенадцать часов в день сохранять подобающее случаю торжественное, величественное или радостное выражение лица. При прохождении помпезных процессий по густонаселенным итальянским городам мы находились перед глазами внимательной публики, а на приемах элита критически поглядывала на «варваров с севера».

Позднее, когда Шмидт работал на переговорах с Герингом, ему пришлось надеть и форму военно-воздушных сил, из-за чего итальянцы обращались к нему «Colonello» (полковник).

Нейтральный статус и его отмена

На переговорах и встречах государственных лидеров Шмидт часто был единственным переводчиком и переводил «во все стороны», то есть со всех рабочих языков на все остальные. Современный протокол двусторонних переговоров на подобном уровне предполагает участие переводчиков с каждой стороны, причем каждый переводит «для своих». Однако в те времена высокие гости из других стран вполне полагались на работу немецкого переводчика, причем не только на его устный перевод, но и на составляемые им по итогам переговоров отчеты. Это свидетельствует о том, что они воспринимали переводчика Шмидта (а, возможно, и переводчиков вообще) как нейтрального участника переговоров, от которого никто не ожидал никаких подтасовок или искажений, вызванных влиянием на него политики или идеологии его страны либо продиктованных ему начальством. В сентябре 1938 года, во время чехословацкого кризиса, британский премьер-министр Невилл Чемберлен потребовал, чтобы Гитлер принял его в Германии для срочных переговоров. На встрече в Берхтесгадене Чемберлен спросил, желает ли Гитлер говорить с ним наедине или хочет воспользоваться поддержкой своих советников.

«Разумеется, герр Шмидт должен присутствовать как переводчик, — сказал Гитлер, — но как переводчик он нейтрален и не входит ни в какую группу».

Таким образом Шмидт получил еще одно подтверждение своего нейтрального статуса. Как уже отмечалось выше, обе стороны по переговорам одинаково доверяли ему и составление письменных отчетов.

Как всегда после таких дискуссий, тем же вечером я продиктовал отчет. Гендерсон [посол Великобритании в Германии – Д.Е.] постоянно наведывался в мой номер и спрашивал, как идут дела, потому что Чемберлен хотел получить документ по возможности в ту же ночь, чтобы подробно отчитаться перед своим правительством на следующий день. В подобных случаях, само собой разумеется, я всегда давал второй стороне, участвовавшей в переговорах, копию отчета, если она этого хотела. Впервые я сделал это на Гаагской конференции 1929 года, когда передал Артуру Гендерсону английский перевод моего отчета о переговорах между министрами иностранных дел Германии, Франции, Великобритании и Бельгии. Меня всегда интересовали дополнения, которые пожелали бы сделать иностранцы, – иногда чисто стилистического характера. Никто никогда не высказывал возражений по существу вопроса. Исправления, вносимые Гитлером и Риббентропом, обычно состояли в устранении некоторых абзацев их заявлений, но их корректировка также никогда не вносила никаких существенных изменений.

Однако именно в тот вечер ситуация изменилась. Риббентроп, рассерженный тем, что Гитлер фактически отстранил его от участия в переговорах, явился в номер к переводчику и заявил:

«Вы все еще думаете, что находитесь в Женеве! Тогда любые секретные документы свободно раздавались всем подряд. У нас в национал-социалистской Германии так не делается. Этот отчет предназначен только для одного фюрера».

Перед Шмидтом встала неприятная задача сообщить Гендерсону и Чемберлену, что он не сможет предоставить им свой отчет. Пришлось воспользоваться не вполне убедительным предлогом, что предоставление письменного отчета противоречило бы конфиденциальному характеру бесед, о котором условились стороны. Чемберлен подчеркнуто выразил свое недовольство и заявил, что в таком случае на следующую встречу ему нужно будет привезти своего собственного переводчика или по крайней мере того, кто составит для него отчет.

Впервые я оценил, каким знаком доверия было то, что никто из иностранцев, для которых я переводил, от Эррио и Бриана до Гендерсона, Макдональда и Лаваля, за все эти годы ни разу не привез своего переводчика, всегда пользовались моими услугами. <…> Впоследствии у меня постоянно возникали трудности с Риббентропом относительно передачи моих отчетов о таких беседах иностранцам. Даже Муссолини каждый раз приходилось выпрашивать мои отчеты. Дуче никогда не находил огрехов в моей работе — даже часто поздравлял меня с тем, как точно мне удалось передать его слова.

В дальнейшем Риббентроп внедрил практику составления двух вариантов отчета, причем обоих за подписью Шмидта – одного для внутреннего, а другого для внешнего потребления. По словам Шмидта, в дальнейшем он в большинстве случаев мог различить их, лишь сравнивая с оригинальными документами, продиктованными с рукописных записей переводчика. Для иностранного собеседника готовился сокращенный вариант, а еще одна копия корректировалась Риббентропом для немецких архивов.

Переводчик-дипломат

Во время переговоров Гитлера и Чемберлена по Чехословакии, состоявшихся в 1938 году в Годесберге, роль Шмидта как переводчика довольно естественным образом переросла в дипломатическое поручение. В ответ на письмо Чемберлена Гитлер продиктовал письмо на четырех или пяти страницах и, так как времени для письменного перевода не было, дал Шмидту указание вручить это письмо лично Чемберлену и перевести его устно. После перевода с листа Шмидт задержался, чтобы дать дополнительные устные разъяснения. Между тем у входа в отель, где находились англичане, собралась толпа журналистов.

Чтобы избежать расспросов журналистов, осаждавших вестибюль, я вызвал нашего начальника протокольной службы Фрайхерра фон Дернберга и подкрепился несколькими каплями «верного средства», чтобы устоять при «прорыве» внизу. Потом приступил к тому, что скоро превратилось в настоящее бегство. У меня было так много друзей среди журналистов, что ускользнуть от их вопросов я мог, только побежав так, что только пятки сверкали.

Как уже упоминалось, по итогам бесед, которые переводил Шмидт, ему затем приходилось составлять отчеты о них. Он хорошо понимал, что наряду с другими документами они станут материалом, на основе которого историки составят свое мнение о событиях. Видимо, у него это получалось настолько хорошо, что ему стали поручать составление отчетов даже по тем переговорам, которые он сам не переводил. Впервые это случилось в 1939 году.

Я получил указание лететь в Москву с Риббентропом, чтобы присутствовать на его встрече со Сталиным. В этом случае я ехал не в качестве переводчика, так как я не говорил по-русски. В мои функции входило составление отчета о ходе переговоров и запись любых соглашений, которые могут быть достигнуты. Этого я ожидал меньше всего. Переводчик по сути своей профессии вряд ли не найдет слов, но в этом случае все слова вылетели бы у меня из головы, если бы я попытался выразить свое изумление.

Иногда Шмидту приходилось даже замещать высокопоставленных дипломатов. Так, после вторжения Германии в Польшу, положившего начало Второй мировой войне, в ночь на 3 сентября 1939 года английский посол Гендерсон запросил о встрече с Риббентропом, чтобы передать ему ноту английского правительства. Риббентроп заявил Шмидту:

«На самом деле Вы вполне могли бы принять британского посла вместо меня <…> Просто спросите англичан, устроит ли их это, и скажите, что министр иностранных дел не может принять их в 9 часов». Англичане согласились, и я получил указания принять Гендерсона наутро, то есть через пять часов, так как было уже 4 часа утра.

После напряженной работы последних дней Шмидт едва не проспал эту встречу – ему пришлось взять такси, чтобы добраться до министерства иностранных дел. Пересекая площадь, он видел, как Гендерсон входит в здание. Шмидт воспользовался боковым входом и ровно в 9 часов стоял в кабинете Риббентропа. Войдя в кабинет, Гендерсон обменялся со Шмидтом рукопожатиями и зачитал британский ультиматум об объявлении войны в случае невывода германских войск из Польши.

Закончив чтение, Гендерсон передал мне ультиматум и попрощался со словами: «Мне искренне жаль, что я должен вручить такой документ именно вам, так как вы всегда старались помочь как можно лучше».

(Приводя эту цитату, оставляю на совести русского переводчика книги выражение «помочь как можно лучше»).

Читать дальше >>



[*] Некоторые читатели попросили автора пояснить использование в заглавии слова эпицентр, которое журналисты подчас некорректно употребляют в значении 'центр' (примеры чего приведены, в частности, в заметке «Эпицентр опустили»): не вкрался ли и сюда этот ошибочный штамп? Действительно, такая ошибка встречается часто, однако это не значит, что слово эпицентр вообще нельзя употребить в переносном смысле. И в данном случае для такого употребления есть следующие основания: положение П. Шмидта, переводчика первых лиц воюющего государства, можно образно уподобить некоей точке,на которую спроецировалась военная катастрофа, — то есть её эпицентру. Истинный же центр этой войны находился, разумеется, в ином месте, а именно на полях сражений.
[1] Шмидт П. Переводчик Гитлера. / Пер. с англ. Шестопал Т.В. – Смоленск: Русич, 2001. Все цитаты в статье приводятся по этому изданию. В отдельных случаях в них внесена незначительная орфографическая и пунктуационная правка. Выражаю благодарность Александру Жукову, студенту МГЛУ, за помощь в подборе материала для цитирования.